[ предыдущая статья ] [ следующая статья ] [ содержание ] [ подшивка за 1900 год ] [ "На дне" ] [ поиск ]

На дне No 16(49) 1998 г.

АНДРЕЙ ХЛОБЫСТИН - питерский художник, выставляющийся сейчас чаще за границей, нежели в нашем городе. И тем не менее, его выставки не просто связаны с питерской культурой, но определяют, на мой взгляд, перспективное направление ее развития.

Наша с ним беседа стала своеобразным отражением его последней выставки, прошедшей в Вене весной этого года. Вена, Питер, творчество, нарциссизм - лишь некоторые из тем, которые были затронуты в нашей долгой беседе о "времени и о себе".

"Великий проживальщик" нашего времени (пропагандист и претворитель в жизнь идей "искусства проживания"), Андрей Хлобыстин сегодня трудится над созданием нового объекта в искусстве: он задает интонацию и организует пространства, в которых искусство просто случается. Останется это экспериментом или же разовьется в тенденцию - проблема, похоже, не только времени, но и успехов в "самообразовании" современной арт-культуры...

Ольга Суслова Андрей Хлобыстин: Нарциссизм и дзен-дендизм определяют идеал петербургских стратегий Ольга Суслова - Мне бы хотелось, чтобы ты рассказал о своей выставке в Вене. Как она прошла?

Андрей Хлобыстин - Начать можно с того, что это была выставка, которая называлась "Нарциссизм и дзен-дендизм" и проходила она в крупной коммерческой галерее Кристины Кениг и Франциски Летнер, которые знамениты тем, что в свое время выставляли Яниса Кунелиса, Гилберта & Джорджа, Риббеку Хорн, Пьера Клоссовского и многих других известных модернистов. Через мои тексты, как оказалось, они вышли на меня, когда я находился в Kunstlerhaus Bethanien, в Берлине, с годовой студией. Они приехали и пригласили меня, даже невесть, что я им потом представлю. В результате, в коммерческой галерее я выставлялся с совершенно некоммерческим проектом, что породило определенные напряженности. Сняты они были зрителями, которые с удовольствием приходили на выставку и она была продлена на лишние две недели.

Что это было, формально говоря? Я прожил в Вене 3 месяца, и у всех людей, с которыми познакомился, которые мне были интересны и согласились пойти на контакт, собрал зеркала и просто развесил в этой галерее.

Зеркала были самые разные. Было старинное китайское зеркало. Если говорить об отношении к зеркалу или к своему нарциссическому зеркальному образу в Китае, то там бронзовое зеркало висит лицом к стене, и на задней части, с иероглифами и пожеланиями, есть такая специальная шишечка, чтобы за нее браться. И когда ты хочешь посмотреться в зеркало, ты поворачиваешь его и смотришься , а потом переворачиваешь опять лицом к стене. То есть это такое несуетное дело, своеобразный ритуал: посмотрелся, пришел к себе, совместился - и больше нечего баловаться.

Было венецианское зеркало восемнадцатого века, которое мне специально привез приятель из замка. И так вплоть до какого-то замызганного бритвенного шкафчика с клизмами и подсветкой, который я целиком, со всем этим хозяйством, взял у одного замечательного русского эмигранта. У другого - техномузыканта - зеркало висело в коридоре и было завешено одеждой, он в него вообще никогда не смотрится. Я выставил это зеркало прямо с вещами. Таким образом, были зеркала от аристократических до таких вот совершенно непонятных объектов. Бреннер, например, принес объект, на который выдавил свой собственный прыщ. И все мне написали короткий комментарий: что это такое, какие у них отношения с зеркалами. Один человек написал, что, когда он смотрится в зеркало, он себя не видит, а видит только нос, глаза, зубы, то есть то, на что надо посмотреть в данный момент. Очень многие говорили, что не любят зеркала, не любят смотреться на себя, там они не такие. Возможно, это происходит потому, что появилась фотография, где есть выбор: ты фиксируешь, что именно эта фотография мне нравится, и выставляешь ее, идентифицируешься только с ней. А зеркало... Все смотрятся в зеркало и, в общем-то, не видят себя, надевают какую-то маску. То есть человек кривляется в зеркале прежде всего сам перед собой.

О.С. -Почему ты решил представить именно зеркала?

А.Х. - Зеркала для меня это такие объекты, которые, с одной стороны, стоят на грани предельной практичности - совершенно необходимые и в быту, и в самых различных областях. И вместе с тем, зеркало - абсолютно мистический объект, оно удваивает мир и вытягивает весь тот шлейф, который за ним тянется. Вспомним Кокто - смерть приходит через зеркало; предания о зеркалах. Одновременно зеркало - это новая эстетика, эстетика лунного света, спиритуального света, а не вот этой золотой монеты - Солнца. Все общение происходит под Луной, под Солнцем совершаются совершенно другие "великие" действия. Мне уже давно нравятся такие неоновые лайт-боксы, я и сам их делал, вообще, серебряное, лунное, некая водная стихия, подвижная, мерцающая, глубокая. Мерцающая, как звезда, в своем пульсе жизни и одновременно в своей временности и относительности.

Солнце - это абсолютное сияние, свет вплоть до механического. Зеркало же связано со всевозможными магическими практиками, существуют различные практики общения с ним: например, вышел за дверь, вернулся - существует поверие, что надо посмотреться в зеркало. Комнаты смеха, зеркальные лабиринты, в которые завлекают Брюса Ли, космические объекты, у докторов есть свои зеркальца. Одна моя знакомая девушка в Вене, владелец магазина-салона "Философия в будуаре", рассказывала, что семь она лет назад разбила зеркало и теперь убеждена, что все это время было недействительно. Ей чудовищно не везло с мужчинами, и сейчас, когда семь лет окончились, все встало на свои места. Или какой-нибудь дзеновский послушник, которому учитель поручил шлифовать зеркало, как бы постепенно приходя к себе, проясняя самого себя.

Рассуждая как-то с Ануфриевым, мы пришли к выводу, что петербургская культура нарциссична. Во всяком случае, в том фундаментальном посыле, с каким она была создана на грани 80-90-х годов. Человек создает перед собой, где-то отвлеченно от себя, некий художественный образ, посредством которого он существует чуть ли не в быту, общается с друзьями, торгует образом, и оказывается, что эти образы гораздо удобнее и - интереснее, чем то, что за ними скрывается. О многих людях, типа Монро и целом ряде других, почти никто не знает, кто они такие, ими создана совершенно идеальная химера, которая становится настоящим искусством, скажем так. И настоящим, творческим в то же время, проживанием. На мой взгляд, Петербург является местом бытового искусства. Его традиция идет от братьев Жемчужниковых, через Хармса, я об этом писал, хождение по "броду", в современность - в виде тотального проживания. Когда ты не разделяешь: вот здесь я живу, а здесь не живу, здесь я радуюсь, а здесь все впустую". Собственно, это и есть нарциссизм: люди создают свое отражение, свое удвоение, они друг в друга смотрятся так же, как наш дорогой город смотрится в воды каналов и рек.

О.С. - По-твоему, этот особый взгляд, особая позиция свойственна особым городам, особым культурам, или же это характеризует всю европейскую цивилизацию в целом?

А.Х. - Ну, в таком случае мы уходим очень далеко. Придется говорить об identity восточном и западном, о городе и о том, что первично: город или какая-то школа, возникшая в этом городе, подавляющая все остальные школы. По-моему, надо смотреть более конкретно: вот этот нарциссизм, он возник в Петербурге, так или иначе. Конечно, я видел его в других сообществах, например, в Нью-Йорке. Людей из этих сообществ здесь сразу же узнавали и признавали за своих. Можно сказать, что, в принципе, эти сообщества и победили. Если вообще считать, что была какая-то культурная битва New Wave'а 80-х. "Выиграло" поколение, которое сделало ставку на fashion, на нарциссизм, светскость, светскую безупречность. Оно действительно стало fashion, но тем самым вывернуло ситуацию, в которой "теперь не я, а ты дракон". Естественно, надо было пройти стадию fashion в искусстве - искусство симуляционизма, Нью-Йоркская школа, масс-медиа-искусство и т.д., - чтобы в итоге прийти к своего рода романтизму, который проповедует, что искусство - это вещь сокровенная, и делаем мы ее для себя.

Соответственно, вторая "составляющая" проекта - дзен-дендизм продолжает особую траекторию работы с формой. Если дзен подразумевает приоритет абсолютной внутренности и отрицание внешних моментов, то денди, при той же самой пустоте внутренней, становится тем, кто максимально работает с формой, тоже считая ее предельно несубстанциальной и предельно искусственной. Со стороны - совершенно безуспешные действия, в общем-то. Современное искусство делает установку на успех, на создание шедевра. Романтики тоже к этому стремились, но для них был очень важен процесс, шедевром было само чувство, сама протяженность, желание, восхождение, динамика. Когда искусство существует не как некая точка, не как некий результат, но всегда как надежда, как нечто бесконечно протяженное, что и потом продолжает жить. Мне кажется, что мы живем сейчас в небольшой романтический период, хотя одновременно уже существует и другая ветвь. Много людей имитируют радикальность, маргинальность. Любой глянцевый журнал заполнен такими имиджами "радикальных" поп-террористов. Сейчас очень интересно - где же существует реальный радикализм?

Таким образом, вот эти две проблемы - нарциссизм и дзен-дендизм определяют скорее идеал петербургских стратегий.

О.С. - А Вена?

А.Х. - А для Вены мне показалось это интересным, в силу того, что Вена, как я заметил, сейчас странным образом культивирует свою же собственную провинциальность. Не знаю, почему. В принципе, там очень развит класс, который многое помнит и претендует быть эхом начала века - времен Музиля, Штрауса, Малера, Фрейда и иже с ними. Сегодня они претендуют на то, что у них что-то такое осталось. На самом же деле - не осталось ничего. Есть какой-то лоск, какая-то мягкость, приятные очень люди и, в то же время, ощущение, что все ушло. И все в голос, от молодых людей до известных музейщиков, говорят: "У

нас ничего не происходит". Но возникает вопрос: кто же виноват в этом провинциализме? Как угодно называйся, главное - отвечай за претензию. А так, у них получается некое балансирующее неясное существование. Действительно, они очень комплексуют перед Берлином, Парижем, совершенно бессмысленно, на мой взгляд, не говоря уж о Лондоне. А сейчас многие стали комплексовать и перед Россией. Я, Бреннер, Вадик Фишкин - совершенно разные художники - тем не менее мы выступали в роли ландскнехтов, в роли пробивной силы для организации мероприятий, акций и так далее. Нас приглашали выдать некое чувство жизни, которое бы взломало этот бюрократический, проамерикански настроенный местный художественный мирок. Они даже говорят: "у нас нет ни одного великого современного художника". - "Почему?" - "Потому что в Австрии притесняли евреев, перед войной, затем Холокост, и поэтому сейчас мировой художественный рынок - а вы знаете, кем он контролируется - он нас не приемлет. В то же время, есть большое количество немецких художников, от Кифера до Пенка, которые продолжают существовать как звезды мировой величины. То есть в Вене сейчас какое-то упадничество, и мне было очень важно, чтобы люди пришли и посмотрели в свои же зеркала. Получилось, что висят зеркала, люди ходят, смотрят сами на себя, невольно возникает вопрос: где, собственно, произведение: является ли им отражение, или дистанция между человеком и его отражением, или рама, в которую вправлено зеркало, или сама субстанция зеркала?

О.С. - Как я поняла, своей выставкой ты пытался создать пространство, в котором может что-то произойти с человеком, который в него попал. Чтобы он посмотрелся в "свое"-"чужое" зеркало и увидел себя как бы с позиции остранения, осознал сиюминутность своего образа, его недолговечность.

А.Х. - Нет, все не так просто. Нормального человека я совершенно не собираюсь так дешево ловить на удочку. Просто в Вене на выставке встретились самые разные люди, люди совершенно разных уровней. Здесь, в Петербурге, творческое комьюнити снизу доверху продолжает общаться. А вот, допустим, в Москве или в Вене различные круги почти совершенно изолированы, они даже, может, и знают друг друга, но им пересечься в одном пространстве, да одновремнно несколькими сообществами - невероятно. От левых преподавателей новых технологий из Академии -до рейверов, от модного Фигаро-парикмахера, к которому женщины сидят по пять часов,- до каких-то преуспевающих людей, занимающихся торговлей недвижимостью. Галеристы, музейщики, художники... В итоге сошлись, сконцентрировались несколько венских кругов. Оказывается, все друг друга знают, все доброжелательны, получилась "хорошая" такая атмосфера. Для меня главным было создать само действо, а дальше... каждый ведь имеет какой-то собственный "опыт". И это был главный момент, и чего там говорить о концептуализме. В принципе это была неоакадемическая выставка о "красоте", "любви", "дружбе" и о "вечном бое".

О.С. - И все-таки, общение с зеркалом - это практика личная, я бы сказала, интимная, и сделать ее открытой, обналичить ее, превратить во всеобщее достояние, в этом есть провокация. Ведь ты, собирая зеркала и людей, принуждаешь их невольно ходить и смотреться в себя, в зеркала и рамы, коль уж это выставочные объекты...

А.Х. - Нет, не более, я думаю, чем пускать зайчика зеркалом в глаз кому-то. Это не более тяжело, скажем так. То есть тут не важно, что говорить, важно, как говорить. Важно, какую интонацию выбрать. Сколько угодно раз человек может прочесть монолог Гамлета, все равно каждый раз это будет звучать по-разному. А кто-то вообще не сможет прочесть. Просто я не верю в современное искусство как некий нарратив, концепт, как некий текст, как угодно называй. Придумал - здорово, не придумал - тоже хорошо.

О.С. - И последнее, вернее, то, что мы с тобой затрагивали вначале. Я согласна с тобой, что Петербург живет своим отражением, отшлифованным нашими взглядами, то есть образ культурной, духовной столицы нами принимается, нами же поддерживается, и, в конечном счете, нами и создается...

А.Х. - Ну, да... Есть сын степей калмык, а есть мы - петербуржцы.

О.С. - Москва, по-твоему, живет как-то иначе?

А.Х. - Ты спрашиваешь о любовной драме Москва - Петербург? Ну, просто так сложилось, что Петербург был в 80-е годы модническим центром, отсюда пришли все модные веяния. Грубо говоря, западная культура была принесена нашим поколением. Оно апроприировало западную культуру, принесло ее сюда, создало некоторое пространство. Хотя сейчас эти люди значительно изменились. Многие живут уже не в этом пространстве. Кто стал иконописцем, кто монахом, а кого вообще уже нет с нами. Довольно веселая была эпоха. Мне кажется, эта дилемма Москва-Петербург вообще сейчас не актуальна. Если говорить о Петербурге, здесь у нас есть такой шикарный центр, путешествуя по которому, можно заниматься любого рода туризмом. То есть мир идет на тебя, и не пытайся выстроить мир вокруг себя, а используй идущие на тебя энергии, которые тебе помогают. Используй то, что под рукой... Петербургские лозунги 80-х: "Не умничай", "Е-Е", "Наглость, Бодрость, Тупость", "Красота". Работа с телом, кстати, тоже пришла из 80-х годов. Во-первых, две основные "официальные" школы работы с телом вышли из 80-х годов. Неоакадемизм: модническая работа со своим телом, потом с телом картины, с пространством и пластикой, и, как итог, организация тела в пространстве. И вторая школа - некрореализм, занимающийся, скорее, мертвым состоянием тела. Недаром, когда была эпоха рейва, все здесь были танцоры. Люди красивые здесь. Смотришь какие-нибудь старые альбомы, где есть фотографии художника и его работ, и оказывается, что фотографии художника интереснее, чем его работы. То есть в Петербурге сам объект искусства является частью жизни, вырванные на Запад выставки часто умирают, люди там смотрят, недоумевая: "ну, что это такое?!" На самом же деле, искусство здесь является частью жизни, а не какой-то исключительной субстанцией. Человек занимается искусством подобно тому, как он занимается всем остальным. Оно вплетено в ткань жизни, что является, на мой взгляд, идеалом экзистенции. И мне хотелось бы, чтобы так некоторое время еще продолжалось и чтобы какое-то количество людей так считало.


[ предыдущая статья ] [ следующая статья ] [ содержание ] [ подшивка ] [ поиск ]
ъМДЕЙЯ ЖХРХПНБЮМХЪ